девочка

(no subject)

Вчера ехала домой, насмотревшись на открытие, смотрела вокруг и думала о том, как же это грустно, что такое море креативности, такое море разливанное, спит себе и спит под спудом этой тяжести, этой клетки, которую сами для себя выстроили и которой сами столько лет боимся - и несем, и несем, и тянем. Столько всего может быть, может быть - и гибнет, не проснувшись. Вот так прорывается иногда - и получается таблица Менделеева, телевизор, спутник Земли, «старое» НТВ и "Яндекс"; а сколько могло бы быть!

Национальная гордость бывает не тогда, когда о ней трендит пропаганда, не тогда, когда "играем мускулами", как выразился вчера один из комментаторов, не на всех этих ритуальных сборищах и церемониях, пахнущих страхом и мертвечиной. Национальная гордость бывает от сознания "я могу"="мы можем". Больше всего в России ее было в то время, которое сейчас проклинают, предпочитают забыть и называют смутой и позором. Тогда, когда в мои семнадцать лет страна, как мифологический герой, победила зло и обратилась к добру; сбросила иго лжи и повернулась к правде, и это было сделано не государством, а огромной, многомиллионной людской общностью. Это было огромное, в сотни миллионов глоток "мы можем".
Какой же это был праздник национальной гордости! И как привольно дышалось еще столько лет, несмотря на всех этих клоунов в телевизоре - потому что основной стержень оставался нетронутым: мы смогли, мы повернулись к добру и правде и никогда не вернемся назад. И даже не думалось уезжать; подумаешь, нечего есть, подумаешь, ходишь в обносках, ведь есть главное – вольный воздух, а раз так, то все возможно, все будет, жизнь непредсказуема и прекрасна, бери ее и действуй, складывай как хочешь, разве нужно что-то еще, кроме свободы? Разве дело в колбасе и шмотках? Все, что мне было нужно, у меня было здесь, и все это было основано на сознании: кончилась ложь, побеждено зло, началась правда, и не может быть теперь уже ничего, кроме правды. Просто потому, что не может быть никогда… Куча народу поуезжала тогда из-за шмоток; а мне хотелось быть здесь и только здесь, потому что разве где-нибудь еще было так интересно и так свежо?
Разве могла я тогда подумать, что пройдет каких-то десять лет, и все схлопнется, как и не было; и что в 35 все, что останется – мучиться тоской оттого, что теперь уже вольного воздуха, вероятнее всего, никогда не увидишь, потому что уезжать поздно. И глотать этот воздух за границей, считая дни, часы и минуты.



1993 год.
Tags:

Comments have been disabled for this post.