ala "Радищев-стайл"

...или путешествие из Петербурга в

Череповец.

Апокалиптическая реальность: убитая земля, невероятно огромные, как будто с Марса, дымящие аммиачными испарениями, проржавевшие, неопрятные заводы «ФосАгро», заборы, заборы, заборы, сдача металлолома, ободранные хрущевки, «хорошие районы», где живут «люди с деньгами», похожие на наши унылые новостройки; единственная улица с частью исторической застройки, носящая закономерное название Советский проспект; вантовый мост через Шексну — недавно построенный, но уже давший трещину; портовые лебедки на Рыбинском водохранилище, помнящие лучшие времена...

Стела на проспекте Сталеваров, в честь закладки Северстали, в которую комсомольцы 1955, кажется, года заложили послание для комсомольцев года 2017-го. Найдутся ли те, кто его прочтет?

Парк Победы с военной техникой сороковых — гаубицами, танками, ЗРК-200, - где в 2015-м стали сооружать стелу из старых мин — и одна оказалась «живая», с детонатором. Взрыв выбил все стекла в ближайших хрущевках и убил двух парней. Дело замяли — был «взрыв газа», дескать. Зачем??..

Люди, которые рассказывают, как о самом обычном деле, о том, как власти выжигают старые деревянные бараки, чтобы расчистить место для расширения дороги. Прямо с жителями. По ночам. Пожарные приезжают тушить, но почему-то пустые, без воды. Свидетели снимают видео на телефоны.
И потом показывают — вот тут сгорело, и вот тут, а тут погиб человек, а потом, смотри, следующий на очереди — вот этот дом будет. С тюлем и фикусами на окнах.

Говорок умилительный, как в сериале «Реальные пацаны», точно такой же; но выживают, цепляются за эту землю, выцарапывают из нее что можно — и что-то получается, то кафешка, то магазинчик чей-то в доме приткнулся, то вот пляж расчистили и даже душ туда поставили, то городские часы на башне камерного театра запустили; и те, кто еще имеет витальность, кто не спивается и растит детей, не имеют ни грамма дешевого патриотизма — вообще такое ощущение, что это столичная болезнь. Тут — не до этого. Про все воровство и беспредел выкладывают сразу и без экивоков. Про отравленный воздух и махинации на Северстали, про ЦБК, который Мордашов хочет построить на Рыбинском водохранилище — тут те же протесты, те же митинги, как будто это вовсе и не Череповец, а Химкинский лес какой-то.

А еще тут родился и жил художник Верещагин. Самый антивоенный из всех русских художников. И стоит его дом-музей. Совсем недалеко от того парка, с гаубицами.

А где-то на Советском проспекте — дом и бюст Александра Башлачева. Я не знала, а он череповецкий был, оказывается.

Вологда.

Пусть простят меня почитатели древнего Пскова и не менее древнего Новгорода, куда так любят кататься в одно- и двухдневные туры жители Северной столицы — пусть простят они меня, но я не променяю пять утоптанных туристами, но все равно депрессивных Псковов на одну восхитительную, свежую, прелестную в своей первозданности Вологду.

Удаленность от больших туристских маршрутов, может быть, оставила город без денег, но сохранила ему то, чего нет ни у одного из популярных городов русского Севера — свежесть.

Вологда — это девушка. Никем еще не тронутая, тихая девушка. В городе есть указатели для туристов, но нет самих туристов, и на Кремлевской площади не скучают толпы слушающих экскурсии тетенек; иногда зайдет пара развеселых свадеб, пройдут и умчатся, и снова — тишина. Разве что прихожанки выйдут из храма после обедни. Поразительно смотреть на все эти Софийские соборы в первозданной тишине, нарушаемой только изредка колокольным звоном. Собственно, только так на них и надо смотреть. Как будто в кино — как будто вот прямо сейчас пройдет по этой площади Бальзаминов-Вицин, или полетят откуда-то с колокольни белые гуси, как у Тарковского. Тихий, мреющий среди заливных лугов и кувшинок, на речной излучине, полусказочный, пустой город. Пустой, как маленькие и древние немецкие городки, где трудно иной раз встретить человека на улице за полчаса; ободранный и разрушающийся, но сохраняющий все еще приволье и нежность старой русской провинции. «Имеет сельская свобода свои счастливые права». Вся духовитая, наполненная после дождя прохладными запахами чистой речки, скошенных лугов, сирени, тополиного пуха, осыпающихся диких роз, акаций и лип; неприбранная и полусонная, как утром заспанный румяный ребенок. На прогнувшихся от старости резных палисадах сушатся детские носочки; ржавое кружево шпилей и флюгеров отражается в лужах; на покрытом потрескавшейся краской доме XIX века рядом с надписью «улица Благовещенская» проступает «улица К.Цеткин». Ильич — почему-то какого-то карликового размера - соседствует с храмом Иоанна Предтечи, а на Советском проспекте (куда ж без него) стоит целехонек дом поэта Константина Батюшкова — знавшего, говорят, толк в местных девушках. В доме нынче детская библиотека. Зато в городе есть улица его имени — местный Бродвей, судя по количеству кафешек — и целое общество батюшковедов.

А рядом с Софийским собором стоит дом, где родился Варлам Шаламов. Он так и называется — Шаламовский дом. С любовно собранной экспозицией и научными сборниками докладов с Шаламовских чтений. И такие бывают, да, до сих пор — живя в столичном полуаду, разве подумаешь, что в 2016-м, не в 1990-м, нет — это все еще может быть.

И после этого на Предтеченской улице (о эти названия!) видишь памятник «Жертвам политических репрессий», на котором лежит венок с черными лентами. А на лентах надпись: «Вечная память невинным жертвам репрессий и Борису Немцову».

И Борису Немцову.

Углич.

Заповедный Углич втыкается острым зубом полуострова в Угличское водохранилище — проще говоря, в Волгу, запертую старой и величественной Угличской ГЭС.

Старое здесь почти все — начиная от трассы Ярославль-Углич. Местные любители быстрой езды мчатся на ней под сто — сто двадцать, тогда как изнеженные приличными дорогами петербуржцы тащатся на семидесяти-восьмидесяти, не понимая, как на этих ямах и дырах вообще можно перемещаться. А навигатор порой приводит на такие улочки, где и пешком-то непонятно как пройти.

Впрочем, в отличие от трассы на Вологду, по сторонам которой стоят мертвые черные деревни, эта дорога радует относительно живой жизнью. Деревеньки — сплошная радость для любителя резной деревянной старины; говорят, это потому, что война чуть-чуть не дошла сюда, немцы остановились у Кашина. Но до Вологды война тоже не дошла, а жизни на трассе нет.

Лучше всего смотреть на Углич с другого берега водохранилища — вся панорама куполов как на ладони, сияющая и расписная. Но смотровой площадки там нет, так что этим зрелищем могут любоваться в основном туристы, прибывающие в город по воде. Углич, этот волжский «остров Крым», живет сейчас почти так же, как Крым всамделишный — исключительно доходами от турсезона. Турсезон делают круизные суда, вереницами тянущиеся к пристани. «Вы с какого теплохода?» - деловито спрашивают местные. В городе есть «центр информации для туристов», где можно бесплатно взять карту и даже сходить в туалет. На центральной площади есть указатели. Есть развешанные по стенам цитаты из великих, посвященные угличским красотам. Есть одно — прописью, одно — приличное кафе, где нам сказали: «Мы не работаем, у нас — группа». Группа «круизников» в зале уплетала борщ. Еще есть столовая, победнее, но с оригинальным названием «Золотой петушок». Если вы не москвич с теплохода, вам, вероятнее всего, туда.

А можно и сыру купить — брынзу, местного производства, в продуктовой лавке. Пусть и минимальное, но импортозамещение все-таки. Сыр очень вкусный, честное слово.

На мосту, ведущему на остров-заповедник, сиротливо мерзнет на ветру в кокошнике тетенька средних лет, изображая русскость; рядом с лавками сувениров дюжий мужик с молотом зычно кричит: «Нанотехнологии! Без ГМО! Без пальмового масла!» - звучно ударяя по наковальне; в соборе, посвященном убиенному царевичу Димитрию, толпятся сразу три группы разномастных любителей водных путешествий, и у каждого экскурсовода — табличка с названием теплохода. Яркие, неистершиеся фрески 18 века повествуют об убийстве, а рядом подвешен «ссыльный колокол» - оказывается, две тысячи угличан, которые в 1591 году расправились с удельными князьями за убийство царевича, сами были наказаны и сосланы в Сибирь. И в самом деле, статочное ли дело простолюдинам трогать царственных особ? Вместе с ними был сослан и колокол, который в тот день «сообщил» горожанам о случившемся.

Местные церковные фрески — отдельная тема. Они совершенно великолепны - даже если сохранились фрагментами. 17-18 век, еще ничего не успело потускнеть, как рублевские фрески во Владимире — еще все живо, празднично, ярко, еще можно невооруженным глазом различить манеру той или иной группы мастеров, еще можно почувствовать, как это воспринималось триста лет назад. В Богоявленском соборе на Ростовской дороге старушка монахиня в церковной лавке рассказывает, что раньше тут был картофельный склад, а теперь, после передачи храма церкви, фрески стали «проявляться» на стенах. Сами. Без реставрации. И ей не хочется возражать. Проявляются они или нет, фрески в храмах Ярославской области — лучшие, что я видела в своей жизни.

Рядом с собором стоит — и работает — средняя школа номер два, где училась Ольга Берггольц. На стене — портрет и мемориальная доска. Повесть «Углич» - я не знала о такой — была написана в 1932-м году.

Но в центре города об Ольге Берггольц — ни слова, там — другие развлечения. Если не считать отсутствия кафешек, то вполне можно провести день, обходя различные музеи. Типа музея свистульки или музея тюремного искусства. Горожане пытаются выжать из турсезона все, что только можно — музеи растут, как грибы: музей петуха, музей рабочей лошади, пряничная мастерская, гончарная, музей городского быта, ну и куда же без музея русской водки. Но мы отправились в совсем другой музей, не имеющий отношения ни к одному теплоходу, да и вообще к турсезону. Судя по книге отзывов, последние гости в этом музее были полгода назад. На окраине Углича, в ныне депрессивном, а когда-то новом и процветающем районе, ютится музей часов. Музей часов «Чайка». От часового завода «Чайка» - огромного комплекса, где когда-то работали 11 тысяч из 34 тысяч угличан, не осталось почти ничего. Здания распроданы или сданы в аренду. «Часовое производство в России сейчас вернулось к постреволюционному состоянию, - рассказывает смотрительница музея. - Иными словами, в России нет сейчас ни одного завода, производящего часовые механизмы — то есть, «внутренность» часов. Кроме одного — Челябинского, которые ориентирован только «на войну». Для ракет механизмы делает».

Завод, куда мой папа ездил в командировки когда-то, исчез года через три после своего пятидесятилетия, отпразднованного с размахом в 1990-м. Смотрят в музее с черно-белых фотографий юные сборщицы часов из пятидесятых годов, «не стареют душой ветераны» на облупившейся доске почета... После того, как треть горожан были выброшены из активной жизни, не очень-то им хочется туристов увеселять. И это видно.

А соборы стоят, призывно сияют куполами навстречу теплоходам.

Мышкин.

Вот вы знали, что из Ярославской области в Ленинград после войны завозили... кошек? Целыми составами, да. Потому что съели в Ленинграде всех кошек, а с крысами и мышами надо было как-то бороться. Так что не исключено, что знаменитые эрмитажные коты тоже — здешние. Ярославские. И не зря — где ж еще было брать тогда годных к ловле мышей кошек, как не в области, где есть замечательный городок с гордым названием Мышкин?

Поезжайте, друзья мои, в Мышкин! Вы не пожалеете. «Покупайте наше, мышкинское!» - гласит надпись на продуктовой лавке, и это лучший — не правда ли? - слоган про импортозамещение. Удивительный, и, в отличие от Углича, на редкость позитивный городочек на берегу все того же водохранилища — и с теми же круизными судами у пристани — как будто застыл в 19 веке, почти с тех пор не изменившись. Нет, Достоевский тут ни при чем. А причем — деятельные, активные, неугомонные люди, которые тут живут и которые сумели не только сохранить старый город, но создать из Мышкина, ничем, кроме имени, не отличавшегося от сотен таких же других русских провинциальных мест, настоящую туристическую Мекку.

Приезжаешь в Мышкин, выходишь из машины — и сразу улыбаешься. В этом городе является музеем или памятным местом чуть ли не каждый второй дом. То это дом честных купцов таких-то. То это дом фальшивомонетчиков таких-то. «Мышкин базар», «Музей мыши», «Дворец мыши», «Мышкины палаты», «Мышкин самоходъ», Мышкинский музей семейных коллекций, музей ремесел «Мышгород», сувениры «Мышь повесилась» и чего там только нет — и это не считая того, что жив сам старый город, ландшафт, дома каменные и деревянные, улицы, два больших собора. И все это — дело рук местной общественности, интеллигенции, археологов и краеведов, которые создавали это маленькое чудо несколько десятков лет. Самым впечатляющим музеем там, конечно, является Мышкинский народный музей — большая территория, похожая на отдельную деревеньку, где выставлены и с замечательным юмором описаны предметы старины и археологические находки. Здесь же, в музее, висит петиция — призыв не допустить слияния Мышкинского и Некоузского районов, которое грозит Мышкину значительным обременением и оттоком средств в соседнюю депрессивную территорию. И ссылка на change.org. «Общественность!» - невольно усмехнулась я, читая текст. «А что вас так усмешило в нашей общественности?» - сразу же потемнела лицом смотрительница музея, за полчаса до этого, опершись на грабли, объяснявшая нам, что такое местный Тютчевский дом, где жил племянник поэта. Я растерялась и залепетала что-то про уважение; но этот ее взгляд, полный гордости за своих и презрения к столичным снобам, я не забуду никогда. Мышкинцы — гордые. Как это так получилось, что эту их крепость духа не сумели «разбавить» пришлым случайным людом? Старообрядцы ли тут постарались, или суровые люди с Севера, бог знает, но это так. Всего шесть тысяч человек — население одного московского жилого комплекса. Поезжайте в Мышкин! Хотя бы для того, чтобы знать, каким может быть русский характер. Может. Может быть.

Кострома.

Костромой в древности называли покойника, умершего неестественной смертью. Во всяком случае, так утверждает канонический этимологический словарь Макса Фасмера. Печален древний город Кострома, и есть в нем какое-то веяние или предчувствие смерти — то ли от названия, то ли от бескрайней широты Волги, кажущейся под темными облаками Стиксом, то ли от тишины. Если Вологда — девушка, то Кострома — вдова. Если Вологда — провинция, то Кострома — провинция в квадрате, такая провинция, какой я еще не видывала в России.

Кострома молчит. В ненарушаемой тишине стоят рядами морщинистые, кривые, косые, кряжистые деревянные избы — двухсотлетние, трехсотлетние, наполовину ушедшие в землю, полуслепые. Нет таких домов и таких улиц нигде на Псковщине или Новгородчине, и у нас на крайнем западе тоже нет. Жизнь еще теплится здесь — в столетних резных наличниках красуются тут и там стеклопакеты, на крышах — спутниковые тарелки; но эти длинные ряды изб, переживших несколько поколений хозяев, вцепившихся в землю распорками, пристройками, - это вам не музеи деревянного зодчества, где все выглядит игрушечно и ненатурально. Это древность без музейного налета — скорее из могилы восставшая или уже в нее глядящая. Смотреть на это зябко, если не сказать больше. Но оторваться тоже нельзя. И у каждого такого дома свое лицо, свои глаза-окна, насупившиеся бровями наличников. Раскрытые ставни. Тополя, лопухи, крапива, неопрятно скошенные заросли, поломанные заборы, пожарища, ржавые грузовики... И то и дело везде «осторожно, злые собаки».

Даже местная синагога - в Сенном переулке — разместилась в таком же старом деревянном доме. Поразительное словосочетание — костромские евреи, не правда ли...

Говорят, что когда-то в город приехала Екатерина Вторая, бросила раскрытый веер на карту вдоль левого берега Волги и повелела строить город по его линиям. Так появилась радиально-концентрическая планировка улиц. В центре - Сусанинская площадь, которую костромичане зовут «сковородкой». Деревянная седая древность обнимает этот «веер» по краям и занимает почти половину его площади. Ближе к центру город меняется, становится белым, светлым: здесь царит провинциальный классицизм — двухэтажные барские дома, будто сошедшие со страниц «Мертвых душ» или Островского. Позади символа города — пожарной каланчи — огромное, тяжелое, с колоннами, здание УФСБ. Грузный, пугающих размеров Романовский музей, как медведь, растопырился на улице Мира, недалеко от улицы Ленина — символическая встреча. Вдоль Волги — по краям «веера» - тянется местный Невский проспе... ой, то есть Советская улица, конечно же. Ближе к реке город начинает взбегать на горочки, петлять маленькими улочками; стоят торговые ряды XIX века, всем известные по фильму «Жестокий романс». В них копошится какая-то ярмарка, но без большого размаха; а к шести вечера и там становится тихо и пусто.

Кострома молчит и молится. Два главных монастыря — Ипатьевский и Богоявленско-Анастасьин — как две громадных, с толстыми белыми стенами и черными куполами, укрепленных крепости, возвышаются над мирской жизнью. Вместо пестрого космоса ярославских фресок — в Анастасьином монастыре строгие святые в статичных позах недоверчиво смотрят со стен. Все убранство говорит о богатстве прихода, богатстве, к которому уже привыкли и считают за норму. В Ипатьевском монастыре только что отстроен и освящен новый храм. Внутри монастыря, в палатах рода Романовых, которых отсюда, из Костромы, призвали на царство, среди древних икон на почетном месте выставлено фото президента Медведева. Редкие иностранцы изумленно смотрят, но тоже — молчат. В монастыре довольно многолюдно — это единственное место в Костроме, куда доплывают туристы с волжских теплоходов. А рядом с мостом, ведущим в Ипатьевскую слободу, выстроена новая часовня «Царская голгофа» — в честь 400-летия дома Романовых. Рядом — торжественная мемориальная надпись, гласящая, что в закладке ее принимал участие костромской губернатор Игорь Николаевич Слюняев. Говорят, после этого он переехал в другой город, где подвизается вице-губернатором. Но я забыла, в какой.

В церкви Иоанна Богослова реставраторы, сидя под куполом и перебирая кисти, громко рассуждают о происхождении славян. И соглашаются на том, что древнее племени на планете нету. «Немцы вон давно уже перестали копать — где ни копнут, везде славянские корни», - авторитетно заявляет один. Святые на фресках молчат, и святой дух под куполом тоже не возражает.

«И перекрестите их! - крикнул мне дедушка-физкультурник, пробегавший мимо, когда я любовалась на Ипатьевский монастырь. - Они злые теперь. Мстят за прошлое».

Стая байкеров с ленточками выезжает, против всех правил, с улицы Мира на Сусанинскую площадь, и останавливается - посреди голубиных стай и гуляющих детей. «Остановка запрещена!» - на всю площадь заявляет мегафон из полицейского авто; полиция подъезжает к главному — и через минуту разворачивается и уезжает по своим делам. Байкеры, постояв, едут молиться.

Правую и левую часть города соединяет один-единственный мост. Больше в городе мостов нет, если не считать железнодорожного и того, что ведет к Ипатьевскому монастырю. Про дороги лучше не говорить — их не просто нет; нет, видимо, даже самого представления о том, что такое благоустройство, что такое тротуар и проезжая часть. Это не дороги; идешь по такой улице, и на язык сразу просится старое слово - тракт. Каким он был тогда, сто лет назад. Тракт и есть тракт — направление. Ноги есть, так дойдешь, а все это благоустройство от лукавого.

Общественным транспортом работают исключительно убитые маршрутки. Газели и «пазики». Проезд — 17 рублей. Нормальных автобусов, как и троллейбусов, как и трамваев, за два дня в городе замечено не было.

На туристов из Петербурга, забредших чуть дальше центра, смотрят так, как будто это люди с Марса — или, на худой конец, американцы.

- А вы туристы, да? Мы это, простите, немножко выпимши, - рассказывает нам веселая парочка, - мы квартиру сегодня купили, двухкомнатную. А этот дом продали. Ему двести лет, этому дому. Вот, посмотрите, какой, а? В нем все кирпичи со старыми клеймами. А все равно продали. На слом пойдет. Жалко, а что делать. Туалета тут нет, водопровода нет, за водой к колонке ходим. Один плюс, что в центре города живем, а так-то... Ясное дело, всем комфорта хочется.

-Эти дома все на слом пойдут скоро. А кому за ними ухаживать-то? Они думают, что мы сами должны, а деньги где взять? Мы и продали. Снесут его и коттедж тут построят. Да тут со всеми домами так будет, вы не смотрите, что их много. Не надо никому.

-Слюняев? А как же, был такой, года четыре тут шуровал. Пройдоха, каких мало. Наворовал и свалил. Другая фамилия у него? Женился, что ли?

-А до него у нас женщина была, Переверзева ее фамилия. Так она все детские сады в частные руки отдала. Не, ну как так-то?

-Не, нету тут работы. Ничего нет. Раньше вот текстильное производство было, а теперь выживает кто как может. Вот фанерная фабрика еще есть, на берегу — да, та самая, от которой воняет. Иностранцы там, шведы, кажется.

-А у нас зоопарк есть! И парк «Берендеевка», там фильм «Снегурочка» снимали — он там напротив. Да вы поезжайте, там очень красиво!

Волга лежит в своих берегах, под необъятным горизонтом, и кажется неподвижной. «Чье-то судно с ветром борется у мыса. На рассохшейся скамейке — старший Пли...» - нет, это не про то. Лают собаки. Сусанин с дубиной на постаменте смотрит на правый берег Волги. Черные купола теряют четкость очертаний в вечернем свете. Баржи проплывают под мостом медленно и торжественно.

Ярославль.

Ярославль — это маленькая Москва. Такая же суматошная и такая же своенравная; Ярославль — город столичный. И неважно, что там меньше миллиона жителей — он был основан как столица и продолжает ею быть по всему своему настроению и характеру. Может быть, этот город похож на когдатошнюю Москву, еще не разоренную, еще не перекроенную.

Приезжаешь и видишь почти ту же скорость жизни, к которой привык. Так же бегут люди, так же огромны торговые центры, такие же проблемы с парковкой, так же толкаются машины — разве что уступать не умеют еще, петербургскому водителю тяжеловато; а если и уступаешь сам, по уже усвоенному в родном городе обычаю, то, проезжая, делают вид, что сами тебя «обули» (вот тебе, получи, водитель с питерскими номерами). Что такое «спасибо» на дорогах, тоже не знают. И вообще дороги попортили нервов изрядно, поскольку настроение-то у города столичное, но возможности — увы, нет.

Прекрасны и привольны центральные улицы; красивейшие храмы, нетронутые войной, покрыты изнутри сплошь дивными фресками; великолепны тенистые бульвары, доцветающая сирень, знакомые речные запахи, прохладный ветер, водный простор и высоко поднявшаяся волжская набережная; и вообще, ходить пешком — сплошное удовольствие. Как в Петербурге, только архитектура более русская, все ярче и вообще «москвее». Но дороги убиты до никакого состояния. Признаться, до этой поездки я наивно полагала, что уж в средней-то России дороги в основном, как бы так выразиться... существуют. Что они тут вообще есть. О этот неискоренимый оптимизм! Более или менее «есть» дороги между крупными и очень крупными городами. Так, существует трасса М8, кое-как существует трасса Ярославль-Кострома, и даже Петербург-Вологда имеется, особенно, как это ни странно, в Ленинградской области — в Вологодской дела обстоят несколько хуже, но все же терпимо. Но в центре «Золотого кольца», в Ярославле, дороги не существуют. Нету их там в принципе, а есть уворачивание и судорожное перепрыгивание из дыры в дыру, одна другой глубже. Прибавьте еще сюда вышеописанное отсутствие культуры вождения. Если кто-то ждал от этого описания поэтических красот, простите меня — чем больше по городу ездишь — а не ходишь - тем меньше, увы, тянет на поэзию. После дорожного стресса на это просто не остается ресурса.

А в целом люди живут как везде. Завотделением больницы получает восемь тысяч рублей в месяц. Кроме НПЗ "Славнефти", в городе практически не осталось никаких крупных производств. В Спасо-Преображенском монастыре — музее-заповеднике, сердце города, где когда-то было найдено «Слово о полку Игореве», где в коллекции церковной утвари и облачения чувствуешь себя, как в Золотой кладовой Эрмитажа, - сотрудники привычно рассказывают о сопротивлении захвату РПЦ, обреченно прибавляя, что, наверное, этого в конце концов не удастся избежать.

О эти женщины в нестоличных музеях, не избалованные потоками туристов! Язык, страсть, увлеченность, глаза, порода... нищета, нищета. И все равно.

Про кошек, которых в Ленинград отправляли поездами после блокады, рассказали нам именно там; и про ярославское кладбище эвакуированных, но не выживших ленинградцев...

И все же здесь вам не Кострома. Церковь не имеет такой силы, как там; в городе есть светская публика, есть общественное мнение, есть, повторю еще раз, столичная психология. Живые, сопротивляющиеся люди, у которых еще не исчез собственный голос. Кроме того, Ярославль — еще и театральный центр притяжения. Шесть театров, известная театральная академия, «Золотые маски» - в том числе за довольно смелые и провокационные постановки. В драматическом театре имени Волкова с теплотой вспоминают Бориса Мездрича: «Да-да, тот самый Мездрич, ну помните историю с «Тангейзером». Он у нас тут работал несколько лет художественным руководителем. Это он наш театр из провинциальности вывел».

На улице Трефолева, где была квартира Немцова, свинчена со стены памятная доска. Осталось четыре следа от гвоздей да кем-то нарисованная у подъезда цифра 10 — квартира была номер десять. «Мне было довольно, что от гвоздя остался маленький след», - написал когда-то поэт, нынче совсем иначе душевно настроенный. Смотришь и думаешь — довольно и этого. И вспоминаешь — в музее Шаламова в Вологде стоит «Эрика», та самая, которая берет четыре копии. Я раньше не видела такой. «Эрика» да четыре следа от гвоздей - «и этого достаточно».

А кто со здоровой головой, те называют его там по-особому — без фамилии, просто Борис Ефимович.

Еще мы побывали в Переславле-Залесском, Ростове Великом, Юрьеве-Польском, Торжке и Валдае. Последний городочек я, впрочем, почти не заметила, ибо уже и так впечатлений было доверху. Из того, о чем бы еще написала, остались Юрьев-Польский, где снимали "Золотого теленка" и бегал Паниковский с гусем, и прелестный, позабытый богом Торжок. Может быть, когда-нибудь...
Tags: ,
Лена, я даже на 2 дня удовольствие растянула, просмаковала каждый текст!
Из всех перечисленных городов была только в Вологде, и у меня были очень похожие впечатления, только я так описать не сумею))
А что у тебя за путешествие такое было? Ты за рулем была?
Мы с братом попеременно за рулем были. Проехали почти три тысячи км.
Спасибо :)
Ну Череповец да, но я даже не думал что где-то в России говорят по-другому и страдают патриотизмом, я думал что здесь в общем-то патриотизм...
А Башлачев жил в соседнем от меня доме, учился в одном классе с мужем коллеги и жил в ней на одной площадке. И доска ему не на Советском. Но это в общем-то неважно же.
Лена, это прекрасно.
Очень, очень хорошо написано.
Полное погружение - читаешь и ощущение будто б ты там стоишь и своими глазами все это видишь, сам этот воздух вдыхаешь.
Спасибо.
ps
в Ярославле Борис Ефимович мечтал сделать сквер имени Политковской - и скверик безымянный присмотрел, и деньги свои на его благоустройство готов был потратить, и люди были не против, и только вот мэр боялся ,вертелся как уж,а потом, не выдержав, все же прямо сказал,что ,мол, вам,Борис Ефимович, с вашей репутацией,уже все равно,а мне есть чего опасаться...
Борис Ефимович говорил,что рано или поздно он продавит-таки этот проект ,и ведь продавил бы,он упорный был, кабы...а в школах Ярославля остались спортивные площадки, выстроенные на его деньги.
Лена, все прочитала, спасибо. Такое интересное получилось путешествие, атмосферное!